В Тульской области, в Северо-Агеевском специальном доме-интернате, живут около ста лежачих дедушек и бабушек (именно в таком порядке: доля дедушек тут больше, чем, например, в Белеве или Первомайском). Конечно, там живут не только колясочники и лежачие, но сегодня речь о них.

Когда человек слег и ему нужна помощь, неловко бывает расспрашивать о предшествующих обстоятельствах его жизни. Слово «специальный» в названии дома говорит о том, что среди жильцов — много бывших заключенных. Также в подобные дома отправляют тех, кто нарушает правила внутреннего распорядка в обычных домах престарелых.

Признаться, в первые годы нашей работы мы опасались учреждений с приставкой «спец». Но стали посещать один такой дом, другой, третий — и поняли, что большой разницы нет. То ли страна у нас такая, что нутром понимаешь: «от тюрьмы и от сумы» зарекаться никому не приходится, то ли в старости и болезнях стираются следы бурного прошлого, но отличить в специнтернате тех, кто прошел через зону, от никогда не имевших проблем с законом (а их там тоже много — например, жили близко) — мы не можем. Крепкое слово от дедушек (да и от бабушек) в любом интернате можно услышать, но и песни здесь с таким же энтузиазмом поют, как везде, и детским забавам вроде мыльных пузырей и надувных шариков радуются с той же непосредственностью, что в любом другом доме-интернате. Здесь дедушки проводят шахматные турниры, а бабушки — вечера поэзии в библиотеке. И воспоминания у них о том же, что и у всех, — о главном в судьбе родины и семьи (например, 9 мая Лидия Алексеевна К. вспоминала своего отца — участника ВОВ Алексея Астахова, который в свои 18 лет пошел на фронт — был разведчиком-подрывником, получил ранение, вернулся домой с орденом и медалями. А Валентина Васильевна К. рассказала о своем отце Василии Краснове, который в 14-летнем возрасте в период оккупации города Ефремова осенью 1941 года помогал Красной Армии — под покровом ночи приносил бойцам еду). И болеют они теми же болезнями, и проблемы и нужды у них те же.

Сто лежачих — это очень много. Даже если менять подгузники хотя бы три раза в сутки (а хорошо бы не по расписанию, а по потребности) — это триста штук, десять больших пачек в сутки. Государство выделяет подгузники далеко не всем. Кому-то доктор «недержание» в карте не написал, да и какое, собственно, недержание — у человека просто ног нету, но судном или креслом-туалетом он сам воспользоваться не может, и помочь ему никто не успевает, работы много. У кого-то инвалидность и вовсе не оформлена: либо человек слег не так давно, а дело это по закону небыстрое (вдруг выздоровеет, а правами по инвалидности будет пользоваться), либо оказался в тяжелом состоянии и просто не способен выдержать все комиссии и осмотры, либо некому его по этим комиссиям возить…

В итоге подгузников и впитывающих пеленок на всех не хватает. И тогда администрация дома, устав ли от жалоб нянечек и подопечных или просто жалея всех, желая больным комфорта, а персоналу — постельного труда, обращается к нам за помощью.
Мы уже оплачивали им подгузники и пеленки — и заказа на сто тысяч рублей хватило на пять месяцев. Сто лежачих за сто тысяч рублей пять месяцев чувствовали себя лучше. То есть каждому подгузников мы купили на тысячу. То есть на месяц человеку по сути всего двести рублей не хватает. Казалось бы: у жильцов интернатов остается часть пенсии, пусть сами по 200 рублей скинутся? Так это уже после того, как они скинулись, им по 200 рублей на душу не хватает.

Даже если человек плохо вел себя много лет назад — он уже был наказан, и не заслуживает того, чтобы лежать грязным, только потому, что у него нет дополнительных двухсот рублей в месяц. А каждый из нас за двести рублей может на месяц сделать его жизнь лучше.