C баянистом Сережей входим в палату. Бедно, но чисто, кровати, тумбочки, обшарпанные стены. Из четырех бабушек две тяжелые, безучастные, смотрят в потолок. «Сидячие» бабушки оживают, начинают улыбаться. Запеваем русские народные песни. Потом уже спрашиваю одну из лежачих бабулей, повесить ли ей фотографию над кроватью. Она мычит что-то в ответ, не понимая, о чем это я, но судорожно вцепляется в мою руку, целует, прижимается к ней и плачет. Я тоже, глотая слезы, глажу ее руки и обнимаю. Что им остается… Когда сознание спутано, не можешь говорить, остается потребность в человеческом тепле. В любви, в прикосновении, без которых они, одинокие, живут здесь годами. Им меняют памперсы, кормят, но никто не обнимает, не заглядывает в глаза, не утешает. Идем дальше. Нас встречает такое живое лицо, улыбка, и сильный голос звучит по-деревенски задорно, перепевая наши голоса. А потом: «Пойте, девоньки, танцуйте, пока молодые». И в глазах, оживших минуту назад, — такая боль… …и опять запела, звонко так: И пить будем и гулять будем, А придет время, помирать будем… И истории, у каждой своя и своя печаль. «У меня, детонька, парализовало одну сторону, уже пять лет здесь. Только сестра осталась, но далеко она». «Я жила 12 лет с внуком, он женился и жена с матерью шептаться стали, скрывать от меня что-то, а потом сюда свезли. Внук — хороший, звонит каждую пятницу, работает ведь целыми днями, и приезжает иногда». — Что вам привезти, бабуль? — спрашиваю у лежачей. — Привези мне платье в цветочек, нарядное, летом поеду к себе в деревню. Поедешь со мной? В этом доме, говорят, лучше, чем в остальных: персонал добрый, две нянечки и медсестра, но им бы успеть всех перестелить да накормить. Фонд нанял на работу замечательных баяниста и культорга, они здесь «свои», приходят часто, и бабушки понемногу оттаивают.. А вот еще одна певунья, только что ей стукнуло 80, слепая на один глаз, но веселая! Подмигивая баянисту, запела деревенские частушки, да малоприличные, скабрезные… потом осеклась. А когда все ушли, рассказала мне: «Я ж в конторе всю жизнь работала и частушек-то не знала. А здесь положили ко мне доярку, она и научила. У меня память хорошая, вот и пою теперь». А «доярки-то той уже и нет». Соседка у нее безмолвная, лежит, приоткрыв рот. Но когда все вместе распелись в голос, смотрим, и она ртом шевелить стала и еле-еле с хрипотцой подпевать. Песня и ее проняла… И все мы как-то заново остро прочувствовали простые слова русских песен о любви, свиданиях, изменах — как будто об этих старичках, которые были когда-то лихими парнями и задорными девчонками. И они с песнями, казалось, переносились в дни своей юности.. Был еще дедуля, покашливал и рукой все в такт дирижировал. Потом говорит: «Я музыкантом был — на баяне и в оркестре всю жизнь». Из последней палаты никак не отпускали, просили все еще и еще, бабушка низким звучным голосом подпевала «Коробочку». Возвращались уже в темноте. Девчата, которые ехали во второй раз, сказали, что боялись сначала очень, не знали, что их там ждет. Да, молодые они, не видели болезней и смерти так близко. И продолжала еще крутиться в голове советская песня: Я люблю тебя, жизнь, Что само по себе и не ново…” И это тоже жизнь. Безнадежная, тоскливая, с одинаковыми днями. Когда лежат они беспомощные, запертые в четырех стенах, когда-то любимые, чьи-то матери и отцы, брошенные родными, и часами смотрят в потолок… И все-таки ЖИВЫЕ, с их болью, обидой и такой сильной потребностью в человеческом тепле, как у детей. И еще раз понимаешь, как несущественно многое: деньги, вещи, пустые обиды. Больше всего человеку нужна ЛЮБОВЬ, и приходим мы с ней в этот мир и уходим. И это самое важное, что мы можем дать человеку, который рядом, — наше сострадание, тепло и любовь.