Игорь Михайлович уже работает над новым полотном, и смотрится оно оптимистично — с деревьями в цвету… Раньше-то он жаловался, что нет и уголка, чтобы живописью заняться, и запах масляной краски всем мешает, и вообще в большом интернате — «немножко вокзал», вот и грустил. Теперь ничто не препятствует вдохновению 🙂 Альбомы по искусству, которые вы нам помогали собрать, Игорь Михайлович не только сам пересматривает постоянно, но и показывает их бабулям, особенно всех заинтересовал альбом «Третьяковская галерея», потому что там много знакомых с детства образов. Через пару недель снова будет поездка в Товарково, посмотрим, как у Игоря Михайловича продвигается работа! Чтобы все могли хотя бы заочно познакомиться с нашим любимым художником, предлагаем вам отрывок из давнишней беседы с ним и небольшой фоторепортаж из его новой мастерской. — Каких вы художников любите? — Я люблю пейзаж. А если по личностям: особенно я люблю Ван Гога. А до него — Боттичелли. Не люблю Микеланджело. И Рубенса — по одному признаку. — По какому? — Мясо, мясо, мясо… Мне бы духовного. — А Кандинского любите? — Как-то было по молодости такое повальное увлечение Кандинским, Малевичем, из Витебска нашим. Но, понимаете, искусство — это все-таки искусство, а философия… Нет, разумеется, у них есть и цвет, и свет, и пространство, да. И нет. Для меня духовное в искусстве — по наитию. Андрей Рублев — вот удивительное искусство. Мне трудно угодить. Это не проблема Кандинского, это моя проблема. А интересен ли Кандинский — это бесспорно. Он был одним из самых ярких представителей так называемого русского авангарда. — А Малевич? Вокруг черного квадрата до сих споры ведутся. — Можно вести споры, можно не вести. У него на могиле, кажется, красный квадрат. Где-то под Парижем, где-то во Франции. Я понимаю, у него там бездна философии. И у Кандинского тоже. Но у него все взрывается, все летит, расширяется, в черные дыры проваливается, и опять следом же и появляется! Ну я ж дурачок, мне нарисуй цветок, и я буду: о, какая прелесть! И вообще, вот начну врать, как мне нравится Черный квадрат, а мне этого ангелочка рафаэлевского покажи — так я: о, какая прелесть! Люблю. А в Черный квадрат влюбиться не могу. — Вы знаете Зверева — художника? — Зверев, который рано умер? Он работал еще на этого коллекционера, на этого древнегреческого Костаки. О, грек! Но, за одно ему спасибо: он собрал Зверева. И не плохо собрал. Зверев живой, импульсивный. Он писал всё. И чудесно писал. Ему интересна сама пластика. Пластика живописи: потекла гуашь. Ляпнул белильца. Вот видно: искал, и не долго искал. И сделал вещь. — А за что Ван Гога так любите? — Ну дитя солнца, даже когда писал ночь. Бильярдную безысходную какую-нибудь. Солнечный дядька. Я тоже так думал, что у него судьба тяжелая была, когда начитался всяких биографов. А если брать его переписку с братом, ничего, жить можно было. Вот ведь — родился художником, все остальное — пустяки. У него зарисовки были бедноты — северной, почти голландской, он же сам рыжий голландец. — А Рембрандта любите? — Вот удивительный художник. Это художник, которого я люблю выборочно. С ножом и вилкой. Какие у него есть портреты. А какое это чудо, Титус! Но что здесь говорить, Рембрандт Харменс ван Рейн был старый жид. Мудрый-премудрый! Он, как многие евреи, сумел со всеми порвать, особенно со своими собратьями: А что вы мне мешаете работать? А, на служанке? С кем хочу, с тем и живу, вот. Что хочу, то и пишу. Ну что говорить — гений. Мне кажется он очень неровным. Есть у него какие-то синкопы… Как бы изломы, не всегда мне понятные. Куда легче понять, трактовать и изложить весь наш абстракционизм, конструктивизм… — Ну они же еще тексты писали, сами себя пытались объяснить, а у Рембрандта — только картины. — Не весь, не весь, Рембрандт. Особенно мне его офорты нравятся. — Кстати, не так давно была выставка его офортов и гравюр в Пушкинском музее… — Папаши Марины Цветаевой? Марин, доставалось тебе (показывает на книгу Цветаевой). Вот что нам осталось — цветаевский музей стал Пушкинским.